Фотографии


Article

"Актерская курилка" Бориса Львовича. Часть 3

Как-то Раневская получила путевку в Дом отдыха ВТО в Комарове. Отдыхом осталась страшно недовольна: рядом с ее корпусом беспрестанно грохотали поезда Уезжая, сказала, как отрезала: "Ноги моей больше не будет в этом Доме отдыха... имени Анны Карениной!"    

Кончилось это тем, что министр культуры СССР Фурцева вызвала к себе великих "стариков". Потрясая пачкой писем от зрителей и молодой части труппы, она произнесла целую речь о заветах Станиславского и Немировича, о роли МХАТа в советском искусстве, об этике советского артиста. Обвешанные всеми мыслимыми званиями, премиями и орденами, стоя слушали ее Грибов и Массальский, Яншин и Белокуров… А потом Ливанов негромко сказал: "Гопкинс!" – и все подпрыгнули.

***

В Малом театре был когда-то артист Живокини – большой такой, басовитый, полный серьезного уважения к своей персоне. В концертах выходил на сцену и говорил о себе в третьем лице приблизительно такой текст: "Господа, внимание! Сейчас с этой сцены будет петь артист Живокини. Голоса большого не имеет, так что какую ноту не возьмет, ту покажет рукой!"

***

Яблочкину попросили однажды отбить талантливого студента-щепкинца от армии. Набрали номер военкома, дали ей трубку. "С вами говорит, – величественно зарокотала та, – народная артистка Советского Союза, лауреат Сталинской премии, председатель Всероссийского театрального общества, актриса Малого театра Александра Александровна Яблочкина! Голубчик, – тут она сменила тон на проникновенный, – такая беда! Друга моего детства угоняют в армию! Так уж нельзя ли оставить? Сколько ему лет? Да восемнадцать, голубчик, восемнадцать!"

***

А то еще заседала Яблочкина в каком-то президиуме. Ну, подремывала по старости, а Михаил Иваныч Царев ее все под столом ногой толкал… А как объявили ее выступление, тут уже посильней толкнул, чтобы совсем разбудить. Яблочкина встала, глаза распахнула и произнесла: "Мы, актеры ордена Ленина Его Императорского Величества Малого театра Союза CCP!.."

***

Долгие годы в Малом театре шел спектакль "Незабываемый 1919-й". Его кульминацией была сцена, когда шпион Дэкс бросается к рубильнику, чтобы взорвать кронштадтские форты, а красный комиссар убивает его из револьвера. И надо же – однажды Комиссар выронил наган в оркестровую яму! Ситуация пиковая: Дэкс уже схватился за рубильник, а выстрела нет как нет! Шпион изо всех сил играет, что рубильник заржавел и не поддается. Комиссар орет: "Да я тебя… да я тебя щас!.." – и понимая, что долго это продолжаться не может, в отчаянии сдирает с ноги сапог и бросает в спину Дэкса. Получив удар в позвоночник, Шпион ахнул, отлип от рубильника, зашатался, повернулся к залу и обреченно прошептал: "А САПОГ-ТО ОТРАВЛЕН!" Упал и умер. Занавес.

***

Неиссякаемым источником актерских баек была великая Фаина Георгиевна Раневская. Не то, чтобы она их рассказывала, нет. Но, насколько я понимаю, сам способ мышления и высказывания этой гениальной женщины был настолько неординарен, что все, изреченное ею даже без претензии на юмор, тут же становилось достоянием актерских курилок и околотеатральной "тусовки". Многие дружившие с ней люди догадались записывать ее лапидарные тексты, и слава Б-гу!

Моя тетка, жившая в Риге, часто бывала в Москве и в доме подруги встречалась с Раневской. Тетку по совпадению тоже звали Фаиной, и Раневскую это радовало. "Мы с вами две Фаньки, – говорила она, – очень редкое имя!" Однажды она вдруг позвонила тетке в Ригу, чего до той поры никогда не делала. "Фанечка, – прогудела она в трубку своим неповторимым басом, – вы уже посмотрели фильм "Осторожно, бабушка!" со мной в главной роли?" Тетка ужасно разволновалась: "Нет, Фаина Георгиевна, к сожалению, еще не видела, но завтра же пойду посмотрю, наверное, у нас уже где-нибудь идет?" "Ага, ага, наверное, идет, – сказала Раневская, – так я чего звоню-то? Не ходите ни в коем случае: фильм говно!"

***

Раневская всю жизнь прожила одиноко: ни семьи, ни детей. Моя тетка однажды, осмелившись, спросила, была ли она когда-нибудь влюблена. "А как же, – сказала Раневская, – вот было мне девятнадцать лет, поступила я в провинциальную труппу – сразу же и влюбилась.

В первого героя-любовника! Уж такой красавец был! А я-то, правду сказать, страшна была как смертный грех… Но очень любила: ходила вокруг, глаза на него таращила, он, конечно, ноль внимания… А однажды вдруг подходит и говорит шикарным своим баритоном: "Деточка, вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером: буду к вам в семь часов".

Я побежала к антрепренеру, денег в счет жалования взяла, вина накупила, еды всякой, оделась, накрасилась – жду сижу. В семь нету, в восемь нету, в десятом часу приходит… Пьяный и с бабой! "Деточка, – говорит, – погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!.."

С тех пор не то что влюбиться – смотреть на них не могу: гады и мерзавцы!"

***

Как-то Раневская получила путевку в Дом отдыха ВТО в Комарове. Отдыхом осталась страшно недовольна: рядом с ее корпусом беспрестанно грохотали поезда Уезжая, сказала, как отрезала: "Ноги моей больше не будет в этом Доме отдыха.. имени Анны Карениной!"

***

Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Вот она на сцене, а он в зале, за режиссерским столиком. Охлопков: "Фанечка, будьте добры, станьте чуть левее, на два шага. Так, а теперь чуть вперед, на шажок". И вдруг требовательно закричал: "Выше, выше пожалуйста!" Раневская поднялась на носки, вытянула шею, как могла. "Нет, нет, – закричал Охлопков, – мало! Еще выше надо!" "Куда выше, – возмутилась Раневская, – я же не птичка, взлететь не могу!"

"Что вы, Фанечка, – удивился Охлопков, – это я вовсе не вам: за вашей спиной монтировщики флажки вешают!"

***

Вера Петровна Марецкая загорает на южном пляже. Загорает очень своеобразно: на женском лежбище, где дамы сбросили даже легкие купальнички, знаменитая актриса лежит на топчане в платье, подставив солнцу только руки, ноги и лицо. Проходящая мимо жена поэта Дудина замечает ей: "Что это вы, Верочка, здесь все голые, а вы вон как…" "Ах, дорогая, – вздыхает Марецкая, – я загораю для моих зрителей! Они любят меня; я выйду на сцену – тысяча людей ахнет от моего загорелого лица, от моих рук, ног… А кто увидит мое загорелое тело, – кроме мужа, человек пять-шесть? Стоит ли стараться?"

***

Раневская в семьдесят лет объявила, что вступает в партию. "Зачем?" – поразились друзья. "Надо! – твердо сказала Раневская. – Должна же я хоть на старости лет знать, что эта сука Верка говорит обо мне на партбюро!"

***

Как-то у Раневской спросили напрямик, почему у Марецкой и премии, и "Гертруда", а у ней нету? "Голубчики мои, – вздохнула Раневская, – чтобы мне получить все, что есть у Марецкой, мне нужно сыграть как минимум Чапаева!"

***

Раневская говорила: "Я жила со многими театрами и ни разу не испытала чувства удовлетворения!" И это не было преувеличением: даже большие мастера "не доставали" до гения этой актрисы. В спектакле театра им. Моссовета "Шторм" после сцены с Торговкой Дунькой (помните ее неповторимое "Шо грыте?"), зрители толпами уходили домой: больше смотреть было нечего. И в конце концов при создании второй редакции спектакля Раневской сообщили об изъятии этой сцены из спектакля, "как нарушающей его художественную целостность"! Ладно, хоть успели заснять на пленку…

Конечно Раневская очень переживала. Однажды Завадский закричал ей из зала: "Фаина, вы своими выходками сожрали весь мой замысел!" "То-то у меня чувство, как будто наелась говна", – достаточно громко пробурчала Фаина. "Вон из театра!" – крикнул мэтр. Раневская, подойдя к авансцене, ответила ему: "ВОН ИЗ ИСКУССТВА"

Она называла Завадского "Перпетуум кобеле"…

***

Раневская!! часто говорила, вздыхая: "Б-же, какая я старая: я еще помню порядочных людей!"

***

Одной из самых замечательных работ Раневской была Бабушка в спектакле театра им. Пушкина "Деревья умирают стоя". Артист Витольд Успенский, игравший ее внука, рассказал мне, как она однажды нахулиганила. На гастролях собрались как-то молодые актеры выпить-закусить. Бегут гурьбой по гостиничной лестнице вниз, в ресторан, а навстречу тяжело поднимается Раневская. "Ах, молодые люди, – завздыхала она, – вы бежите гулять-веселиться, а я, старая старуха, буду лежать в номере одна, в тоске и грусти…" "Фаина Георгиевна, – загалдели молодые наперебой, – идемте с нами в ресторан, для нас это такая честь – посидеть с вами!.." "Нет, дорогие мои, – вздыхала та, – я старая старуха, я уж буду в номере лежать… Разве что чашечку кофе мне принесите!" "Вот вы, дружок, – обратилась она к артисту Шевцову, – не откажите в любезности…" "Момент! – крикнул Шевцов, – для вас – все!" Вот он держит чашечку кофе, стучит в дверь Раневской, слышит ее бас: "Войдите!"… Входит – и от неожиданности роняет чашку. Положив на пол матрас, открыв настежь окна, лежит совершенно голая великая артистка и курит. Шевцов уронил чашку. Невозмутимо посмотрев на остолбеневшего Шевцова, Раневская пророкотала: "Голубчик, вас шокировало, что я курю "Беломор"?"

***

Раневская с завистью говорила Евгению Габриловичу, жившему в свои последние годы в Доме ветеранов кино: "Вам хорошо: пришел в столовую – кругом народ, сиди и ешь в удовольствие! А я все одна за стол сажусь… Кушать одной, голубчик, так же противоестественно, как срать вдвоем!"

***

Раневская часто заходила в закулисный буфет и покупала конфеты или пирожные, или еще что-нибудь. Не для себя – с ее страшным диабетом ей ничего нельзя было есть, а для того, чтобы угостить кого-нибудь из друзей-актеров. Так однажды в буфете она подошла к Варваре Сошальской: "Вавочка, – пробасила она нежно, – позвольте подарить вам этот огурец!"

"Фуфочка, – так звали Раневскую близкие, – Фуфочка, с восторгом приму!" (У Сошальской был такой же низкий, органного тембра голос.) "Только уж вы, пожалуйста, скажите к нему что-нибудь "со значением", как вы умеете!" "Вавочка, дорогая, – снова начала Раневская, – я, старая хулиганка, дарю вам огурец. Он большой и красивый. Хотите ешьте, хотите – живите с ним!"

***

Я однажды выступал Восьмого марта в поликлинике, к которой уже много лет прикреплены артисты театра им. Моссовета. Я рассказывал байки "От Раневской", зал хохотал, а одна медсестра, разволновавшись, и вовсе выбежала на сцену: "Я лечила Фаину Григорьевну, можно, я тоже расскажу!" И поведала, как однажды Раневская принесла мочу на анализ… в термосе! Сестра очень удивилась: "Фаина Георгиевна, зачем же в термосе – надо же в баночке!" И великая актриса ехидно пробасила: "Ох, ни хрена себе! А кто вчера сказал: неси прям с утра ТЕПЛУЮ!?"

22.05.2006

 Партнеры

 Реклама