Фотографии


Новости

Это — Житейские беседы АНДРЕЙ МАКАРЕВИЧ: «ЕСЛИ БЫ НЕ ТЕЛЕВИЗОР, МЕНЯ БЫ ДАВНО ЗАБЫЛИ»
10.06.06

- Андрей, признайтесь, небось, надоело давать бесчисленные интервью бесчисленным журналистам?

- Да, я не люблю прессу. Как только пресса перестала быть идеологией и стала средством зарабатывания денег, она начала деградировать значительно быстрее. Газетчики решили, что лучше всего продается то, что плохо  пахнет. Отчасти это верно. Но, с другой стороны, таким образом пресса приучает население говно есть. Тут нельзя сказать, что первично, а что вторично, как в задачке с яйцом и курицей, — вкусы масс влияют на прессу, а пресса влияет на вкусы масс. Газетчики уверяют, что они делают то, что от них требует народ, но они же этот народ и воспитали.


 Что за бред? Как можно воспитывать взрослых людей?! Да еще опосредованно, через напечатанные слова?

- Человек зомбируется с колоссальной скоростью! Человек беззащитен. Агрессивным прессингом ему можно вдолбить любую мысль, заставить купить любой товар.

-  И опять миф! Заставьте меня купить «Тампакс», а я над вами посмеюсь.

- Э-э-э… Вы берете крайности. Но человека всегда можно убедить купить какой-то сорт сигарет.

- Только если этот человек курит! У рекламы ведь очень узкое поле воздействия, она помогает и направляет человека только в тех видах товаров и услуг, в которых он реально нуждается. Если человек хочет есть говно, тут ему можно подсунуть разные сорта. Но если не хочет…

- Но заметьте, поле го*на все расширяется и расширяется. Вы знаете, что такое принцип ухудшающейся конкуренции? Одна компания выпускает магнитофоны. Что нужно сделать другой компании, чтобы победить конкурента? Выпустить магнитофон пускай чуть худшего качества, но зато сильно дешевле. Это единственный способ перебить покупателя. Со временем этот пониженный уровень качества становится нормой, эталоном. Следующая компания идет тем же путем, и стандарт качества все падает и падает. Таким образом, то, что мы принимаем за хорошее, становится все хуже, хуже и хуже. Это касается всего, к чему  притрагивается рынок. То же самое происходит и с телевидением. И ничего с этим невозможно поделать.

- Если с этим ничего невозможно поделать, значит, вы тоже участвуете в этой гонке?
- Как ни странно, нет. Мне жутко повезло: во-первых, я не владелец бизнеса.
- Кроме одной маленькой телекомпании…

- Да. И в этом качестве я столкнулся с данной проблемой. Я ведь ушел от программы «Смак», в которой мне надоело играть повара. Устал за 12 лет. К тому же я все краски на этой палитре уже использовал. Мне показалось, есть вещи более интересные. И мне действительно дали возможность сделать новый проект, куда я воткнул путешествия, подводные приключения, музыкальные экзерсисы... После чего выяснилось, что в это время суток в субботу зрители ничего смотреть не хотят, кроме кухни. Привыкли потому что. Как только человек в это субботнее время видит что-то такое, что не жарится на плите, он переключает программу. И канал это четко фиксирует, и люди на канале там хватаются за голову. Поэтому мне пришлось соединять практически несоединимые вещи — оставить то, к чему люди привыкли, и пытаться туда вставлять то, что интересно мне хотя бы по минимуму. Это получилось, но я очень не люблю компромиссы, поэтому с февраля зрителя ждут серьезные перемены. Не буду о них пока говорить.

- Вы сказали, что не любите компромиссы. Поэтому вы когда-то отказались  петь песни советских композиторов? Поэтому вас все время заметали в ментуру? Как, кстати, происходили эти задержания?

- Очень просто: объявлялось о каком-нибудь сейшне в каком-нибудь институте, комитет комсомола которого давал разрешение. Ехалось в Дом народного творчества, где подписывалась так называемая листовка — тексты выступлений ансамбля. Приезжали мы, начинали играть, через 15 минут гас свет, приезжали менты, вязали всех, кого могут... Музыкантов повязать было проще, они привязаны к аппаратуре — с усилителем под мышкой не убежишь. Забирали в участок, уныло выясняли, кто организовывал сейшн, кто продавал билеты. Поскольку музыканты билеты никогда не продавали — слава богу, ума хватало этим не заниматься…

- Но бабки-то брали за выступление?

- Брали… но так как билетами не торговали, нас отпускали на следующий день. То есть буквально всего одну ночь мы проводили на нарах. А однажды меня взяли прямо в институте на занятиях.

- За что замели?

- Мы репетировали в помещении ЖЭКа  № 5 рядом со станцией метро «Аэропорт». Репетировали поздно вечером, поскольку другого времени не было. Напротив жил какой-то заслуженный пенсионер, который, устав от этого грохота, написал письмо в горком партии с требованием «ликвидировать указанный джаз». Те выяснили, какой это район, дали установочку местной ОБЭХС. Те с перепугу приехали прямо в институт и прямо с занятий по проектированию — руки за спину — увели меня, посадили в черную «Волгу», отвезли на допрос. Конфисковали всю аппаратуру. После того как отпустили, я пошел к Леше Баташову — музыкальному критику, он дал совет: пиши в ЦК КПСС. И я написал жалобу в ЦК КПСС, в отдел пропаганды. Смысл ее был в том, что мы не враги Советской власти, а нас незаконно арестовали, отобрали аппаратуру... Меня вызвали в горком партии, там сидел очень интеллигентный для горкома человек, который и сейчас работает где-то в сфере культуры — я его недавно встретил. Он сказал мне: вы, Андрей, живете в стране, отягощенной идеологией, и вы должны понимать — или вы с этой страной или против нее. Вы уж как-то определитесь — если вы враги, мы вас будем уважать, как Галича, как Сахарова… но тогда будем с вами бороться. А вы, Андрей, ни то ни се. Я, помнится, никак не мог понять, для чего мне определяться, мне нравилось быть там, где я был.

- Чем закончилась история с интеллигентным горкомщиком?

- Отчасти для того, чтобы скинуть нас со своих плеч, он помог нам устроиться музыкантами в театр. И мы сразу стали из полуподпольных полуврагов лучшими друзьями Советской власти. За то, за что нас обычно забирали, теперь стали платить деньги, и это было странно, непривычно. Было это компромиссом, с вашей точки зрения?

- Было. Другие по подвалам уголь кидали, дворы мели.

- Это с одной стороны. А с другой — в театре нас так и не заставили играть песни советских композиторов — я отказался наотрез. Мы играли то, что нам нравится.

- Кстати, о музыке… Я с полгода назад разговаривал в Питере с БГ, так он мне жаловался, что музыкантам в последнее время как-то не очень хорошо живется финансово. К нему приходил Леонидов, жаловался на то же самое. Вы не хотите пожаловаться?

- Не удивлюсь, если в скором времени смогу и на себя это распространить. С Леонидовым вообще потрясающая история. Я его считаю великолепным автором, его последние альбомы все лучше, лучше и лучше. Но, к сожалению, издатели имеют другое мнение. Они говорят Леонидову: «Дорогой мой, знаешь, мне самому очень нравится. Я с удовольствием твои диски слушаю дома, но пипл это не хавает. Он хавает «Фабрику звезд», потому что  ее по телевизору показывают. А тебя по ТВ показывают? Нет. Ну и как мы будем продавать эти записи?» Вот и все… К сожалению (и это не только в нашей стране), искусством командуют не те, кто его делает, а те, кто им торгует. И это печально.

- Они бизнесмены, какой с них спрос? Что народ требует, то они и производят. Хавал бы пипл Моцарта, бросали бы ему в корыто Моцарта.  Но пипл хочет платить за помои, ему льют помои.

- Возвращаемся к началу разговора — тем самым торгаши формируют рынок. Представьте себе человека в том возрасте, когда понятия в голове еще только складываются, он ведь живет в условиях рынка и постепенно привыкает к тому, что его окружает. И начинает считать ЭТО нормальным. Если человека с детства кормить голубиными какашками и говорить, что это колбаса, он и будет думать, что это колбаса. Так и происходит в смысле музыки.

 - 70 лет СССР худсоветами насаждал нам высокую культуру Союза композиторов. И все равно не получилось воспитать вкусы в народе.

- Получилось! Правда, ту музыкальную культуру, которая была создана в годы Советской власти, Тема Троицкий метко назвал еврейско-цыганской калинушкой. Но тем не менее наш народ, наши старички как любили эту парашу, так и любят до сих пор, слушают. А при совке ВИА и советские певцы собирали бешеные аудитории. Прекрасно приучили! Другое дело, что как всякое насилие это вызывало внутренний протест, в особенности у молодежи. На волне этого протеста узкий круг людей — передовой отряд, так сказать, — слушал музыку подпольную, к которой относились и мы. И сейчас есть клубная культура для избранных. Отличие только в том, что сегодня нет никакого идеологического давления. Соответственно, нет и естественной реакции отторжения и бегства к чему-то иному. Поэтому сегодня любителей хорошего мало. Сейчас выбор — дело только вкуса, ибо ничто не подвигает и не принуждает.

- Ага… Но почему же так испортились вкусы за какие-то 10-15 лет, что даже вы опасаетесь судьбы Леонидова?

- Не вкусы испортились. Вот нас перестанут показывать по телевизору, перестанут играть по радио, и через три года нас забудут все, кроме узкого круга старых любителей. А показывают нас только потому, что так сложилось: у нас история не прерывалась -  «Машине времени» 37 лет, и нас все время  периодически крутят «по старой памяти». И леонидовский «Секрет», кстати, крутят по сию пору. Но потом Макс уехал на 6 лет в Израиль, пропал с горизонта совсем, и теперь он вынужден начинать здесь все с нуля.

Любовь и портвейн

- С годами гаснет жар в крови? Я о бабах, если вы не поняли…

- Точно гаснет! В 20 лет тебя интересует все, что движется. А потом какая-то избирательность начинается. Это не значит, что пропадает желание, просто вкус становится более строгий. У меня сейчас очень строгий вкус!.. Хотя я не исключаю появление такого человека, за которым можно и ломануться. Но это должен быть уже ТАКОЙ человек!..

- Не дай бог… А какой женский типаж нравится вам, и какому типу женщин нравитесь вы?

- Влюбляются не в типажи — женятся на типажах. А любовь — это всегда неожиданность. Что касается женщин… Мне никогда не нравились полные женщины, женщины с визгливыми голосами. И еще я никогда не любил дур.

- Это все естественно. Жирная визгливая дура никому не понравится. Тут даже сложно сказать, что из перечисленного в ней гаже всего.

- Еще меня мало интересуют женщины выше меня ростом.

- А вот это непонятно! Это уже комплексы какие-то.

- Да, это действительно странно… Что же касается лица, то как его описать? Два глаза, нос посередине... Сам я никогда не был обделен женским вниманием — с того момента, как взял в руки гитару. В те времена человек с гитарой, в клешах и с волосами автоматически становился предметом обожания и любви.

- Кстати, о любви. Говорят, у вас дома есть настоящая советская пропагандистская табличка «Курящая женщина кончает раком»? Разве это не легенда?

- Я раньше думал, что это анекдот. Но потом увидел эту табличку в городе Сочи, в санатории. И тут же аккуратненько снял ее со стены. Я в молодые годы коллекционировал советские таблички. Вообще по ним можно было бы составить психологический портрет советского государства. Они все в основном запретительные и сформулированные в приказном порядке. Это за границей пишут «Плиз, донт смок». А у нас «Не курить!», «Стоять!» Но потом я устал от того, что мой дом завешан этими табличками, собрал их все и забросил на чердак.

- Жаль… А вы сделайте музей.

- Уйду на пенсию — сделаю. Сейчас просто времени нет. У меня есть все, кроме времени.

- Отсюда сразу вытекают два вопроса. Первый: сколько денег вам нужно для счастья?..

- Мне хватает. Счастье — это вообще не денежная категория. Счастье не зависит от денег.

- …и второй: в одном из интервью вы сказали, что занимаетесь сексом с часу до полвторого ночи. Это с чем связано?

- Это просто то время, когда я ложусь спать. Поздно прихожу.

- Слушайте, а ведь у вас было послевоенное детство. Я хорошо себе представляю это время по фильмам, песням Высоцкого. Блатная романтика московских дворов… Заточки... «Они воткнутся в легкие, от никотина черные. Рукоятки легкие, трехцветные, наборные…»

- Да-да-да. У нас во дворе практически в каждой семье кто-то сидел. И, конечно, очень ценились финки с наборными ручками, свинчатки. А я был тихий интеллигентный мальчик.
- …со скрипкой.
- Нет, без скрипки, но не по возрасту маленький, не сильно развитый физически.
- Как же вы спаслись-то?

- Меня любили за другое: в шесть лет я прочитал 12 томов Жюль Верна, поэтому, когда урки садились пить портвейн, то говорили: «Ну-ка, где этот? Пусть расскажет…» И я пересказывал им романы Жюль Верна, а они периодически ахали: «Врешь!»

- Вот и портвейн в беседе всплыл… Вы, надо полагать, немало в своей жизни отдали этому напитку?

- Класса с девятого, причем. Портвейн — лучший напиток по соотношению цена-качество! Он позволяет хорошо опьянеть, при этом не требует закуски. Портвейн совершенно вне конкуренции, если исходить из расчета «рубль на рыло».  Ну не сухарь же пить! А водка — дорого, с водкой не пойдешь гулять по стриту, отхлебывая. К тому же портвейн девушки выпивали с удовольствием, а водку еще надо заставить!

- Надо, надо!.. Ведь советские девушки были совсем другие! Они ведь не давали!

- Еще как давали! Но только по любви. А любовь была внезапной и непредсказуемой — особенно после портвейна. Слова «СПИД» никто еще не знал тогда, слава богу.

- А слово «презерватив»?
-
Слово мы такое слышали, но соединить его с любовью как-то не получалось.
- А сейчас что пьете?
- Водку.
- Водку? Она же горькая!

- Вкус водки не в водке, он в закуске. Вкус водки проявляется в тот момент, когда ее закусываешь. Сочетание водочки с квашеной капустой, хорошей малосольной селедочкой, хрустящими солеными груздями или, скажем… ах, ладно, не буду углубляться.

 О настоящей дружбе и о прекрасном

 - Вы как-то сказали, что все ваши друзья связаны с работой, потому что со школьными и институтскими друзьями вам просто некогда общаться? Вам не кажется, что в этом есть что-то от предательства?

- Нет. Мы были когда-то вместе. Но нас никто не спрашивал перед тем, как поместить вместе. Мы просто оказались в одной банке. Ну да, подружились — потому что нужно было как-то выживать вместе.

- Замнем для ясности друзей… А из учителей в памяти кто-то остался?

- У нас был великолепный преподаватель литературы Давид Яковлевич Райхер. Он учил еще мою маму! А умер лет пять назад. Ходил все время в одном костюме и был заслуженный учитель, что давало ему право читать программу не так, как требовало РОНО. Если  бы не он, я не уверен, что стал бы писать стихи. Райхер считал, что если человек не дебил, он должен помнить наизусть не менее ста стихотворений.

- Вы не дебил?
- Специально не считал, но думаю, что нет. Наверное, с сотню помню...

- Вы, наверное, один такой недебил в России.
- И это очень и очень жаль. Дебилизация с тех пор шагнула далеко вперед.
- Последний вопрос. Вот я, например, никогда не ношу галстуки из принципа. Вы тоже?

- Это очень странное дело… Я очень уважаю галстук как деталь мужского гардероба. Шляпу и галстук. Но мне не идет ни то, ни другое! Всякий раз, когда я надеваю галстук и смотрюсь в зеркало, понимаю — не мое. А в жизни главное — быть собой.


Автор: Александр НИКОНОВ


Новости по теме:
  • Самый дорогой футболист мира Андрей Шевченко: «Почему я скрывал уход к Абрамовичу»

    Читайте так же:
  • Лили Голден: «Некоторые до сих пор считают Елену Хангу дочерью Горбачева»
  • Удовлетворены ли мы нашей жизнью в Америке?
  • Максим Покровский рассказывает о новом концертном диске, "Евровидении" и интернете
  •  Партнеры

     Реклама